Почему переход к рынку обернулся для России не тем результатом, которого ждали реформаторы? Академик РАН Сергей Глазьев в своей статье разбирает события 1990-х, говорит о разрушении производственных связей, сырьевой зависимости и ошибках экономической политики.
Переход России от плановой экономики к рынку оказался гораздо более глубоким и болезненным процессом, чем предполагали его разработчики. Сергей Глазьев считает, что главной проблемой стали не сама необходимость реформ, а ставка на догматическую модель, разрушившую прежние производственные связи и не создавшую взамен эффективных институтов. В результате экономика, по его оценке, стала зависеть от сырьевого экспорта, импорта готовой продукции и внешнего капитала.
Реформа была необходима, но рынок оказался не тем, который обещали
В статье для "Российской газеты" академик РАН, советник Президента РФ Сергей Глазьев рассматривает преобразования российской экономики после 1991 года как масштабную историческую трансформацию, сопоставимую по глубине последствий с революционными событиями 1917 года. Источник: "Российская газета"
При этом Глазьев специально оговаривает: его критика реформ не означает, что советская экономика не нуждалась в изменениях. По его словам, уже к середине 1980-х годов система столкнулась с серьезными диспропорциями и начала терять динамику.
"К середине 80-х годов она стала явно пробуксовывать под грузом нарастающих диспропорций", – пишет экономист.
К началу 1990-х, по его оценке, техническое отставание экономики СССР от передовых стран составляло 20–25 лет. Проблема, таким образом, заключалась не в самом факте необходимости модернизации, а в том, каким образом эту модернизацию решили проводить.
Глазьев считает, что советское руководство не смогло провести институциональную перестройку, которая позволила бы сохранить производственный потенциал и одновременно устранить накопившиеся недостатки.
Именно здесь, по его версии, возник первый принципиальный просчет реформаторов: вместо прагматичного изменения институтов начался переход к абстрактной модели рынка.
От плановой системы хотели перейти к рынку слишком быстро
На первом этапе реформ, отмечает Глазьев, существовала концепция рыночной экономики, которая должна была сохранять социалистическую собственность и значительную часть директивных механизмов управления.
В основе этой модели лежали три идеи – самоуправление государственных предприятий, региональный хозрасчет и ограничение частной собственности индивидуальным и семейным предпринимательством.
Но, по мнению академика, и эта концепция оказалась слишком теоретической.
"Утопическая сверхидея этого этапа реформы заключалась в построении рыночной экономики, свободной от отношений капиталистической эксплуатации человека", – пишет Глазьев.
Такая конструкция, считает он, не учитывала реального устройства экономических отношений. В результате политика переходного периода не устранила структурный кризис, а, напротив, усилила его.
После августа 1991 года демонтаж централизованного управления резко ускорился. Россия и другие постсоциалистические страны сделали ставку на максимально быстрое разрушение старой системы в надежде, что освободившийся рынок самостоятельно сформирует новую экономическую структуру.
Глазьев обращает внимание на закономерность, которую считает одним из главных уроков того периода: чем радикальнее происходил переход, тем глубже оказывался экономический спад.
Рынок без институтов породил совсем другую экономику
Одна из центральных мыслей Глазьева заключается в том, что рыночная экономика не возникает автоматически после отмены государственного регулирования.
В учебной модели рынок предполагает конкуренцию, защиту собственности, работающие финансовые институты, ответственность участников сделок и понятные правила игры. Но если старые механизмы управления разрушены, а новые институты еще не созданы, результатом может стать не эффективный рынок, а борьба за уже накопленные активы.
Именно это, по словам академика, произошло в постсоциалистических экономиках.
"Сложившиеся в переходных экономиках механизмы весьма далеки от классических представлений о рыночной экономике", – отмечает он.
На месте прежнего народного хозяйства, считает Глазьев, возникли формы экономической активности, ориентированные не столько на производство новых благ, сколько на перераспределение уже созданного богатства.
Отсюда его важный вывод: экономические правила из учебников сами по себе не работают. Для их реализации необходимы институты.
"Аксиомы рыночного фундаментализма не действуют в отсутствие институтов их реализации", – подчеркивает экономист.
Для российской экономики это имело особенно тяжелые последствия, поскольку разрушение старых производственных связей происходило быстрее, чем формирование новых.
Сложное производство сменили сырье и импорт
Одним из наиболее жестких тезисов Глазьева становится его оценка структурных последствий реформ.
По его мнению, освобожденный от эффективного государственного регулирования рынок разрушил значительную часть сложных хозяйственно-технологических организаций, которые существовали в СССР.
Речь идет не просто о закрытии отдельных предприятий. Речь, по версии Глазьева, шла о распаде длинных производственных цепочек, в которых десятки и сотни предприятий были связаны между собой.
Вместо них сформировалась гораздо более простая конструкция.
С одной стороны – добыча и экспорт сырья. С другой – импорт готовой продукции.
Глазьев описывает этот процесс как "резкую примитивизацию хозяйственной деятельности".
Именно поэтому, считает он, российская экономика оказалась отброшена назад не только по объемам производства, но и по технологической сложности. Сократились возможности создавать продукцию с высокой добавленной стоимостью, а сама организация хозяйства стала проще.
Для внешней торговли такая модель особенно важна. Экспорт сырья и импорт готовых товаров формируют совершенно другую структуру экономики, чем производство полного цикла внутри страны. В первом случае значительная часть добавленной стоимости создается уже за пределами страны, которая экспортирует исходный ресурс.
1993 год Глазьев считает точкой невозврата
Особое место в рассуждениях академика занимает кризис 1993 года.
Глазьев связывает с ним окончательный переход от попыток реформировать существующую экономику к процессу ее глубокой деградации.
"Рубежом перехода от попыток реформирования экономики к ее необратимой деградации стал государственный переворот 1993 г.", – утверждает он.
Экономист связывает политические события того времени с последующим изменением самой системы государственного управления.
По его оценке, после разрыва обратной связи между обществом и властью исчез один из важнейших механизмов ответственности государственных институтов перед гражданами.
Далее, считает Глазьев, возникла цепочка взаимосвязанных последствий: отсутствие контроля порождает безответственность, она создает условия для коррупции, а коррупция, в свою очередь, ведет к некомпетентности управления.
"Бесконтрольность порождает безответственность, безответственность – коррумпированность, коррумпированность – некомпетентность", – формулирует он.
В его логике проблема заключается уже не только в конкретных экономических решениях. Если государственная система утрачивает механизмы ответственности, она оказывается неспособной реализовывать сложные долгосрочные программы, требующие последовательности действий на протяжении многих лет.
Почему Глазьев сравнивает либеральную и коммунистическую утопии
Глазьев проводит довольно жесткую параллель между двумя периодами российской истории.
По его мнению, и коммунистическая революция, и либеральные реформы начала 1990-х опирались на идеологические доктрины, обещавшие резкое улучшение материального положения населения после масштабной перестройки общества.
При этом экономист подчеркивает, что содержание этих идеологий было противоположным. Сходство он видит именно в категоричности доктрин и в уверенности реформаторов в правильности выбранной модели.
"Общим признаком коммунистической и либеральной утопий является явно выраженная экономическая доминанта", – пишет Глазьев.
Когда обещанные результаты не наступили, ответственность, по его оценке, стали перекладывать на само общество.
В случае советского периода речь шла о борьбе с "классовыми врагами". В случае рыночных реформ – о людях, которые якобы не смогли "вписаться в рынок".
Именно такую логику Глазьев считает одним из признаков провала идеологической модели: если теория не объясняет реальные последствия собственных решений, виноватыми объявляются обстоятельства или сами граждане.
Вашингтонский консенсус изменил структуру экономики
Отдельная часть критики Глазьева посвящена политике, которую он связывает с правилами Вашингтонского консенсуса.
По его оценке, результатом стало не формирование независимой современной рыночной экономики, а глубокая структурная перестройка российского хозяйства.
Он перечисляет сразу несколько последствий – деградацию отдельных производственных сфер, офшоризацию, вывоз капитала, утечку специалистов и переориентацию экономики на потребности внешних рынков.
Особенно важным Глазьев считает изменение роли России в международном разделении труда.
По его версии, экономика все сильнее ориентировалась на экспорт сырьевых ресурсов и импорт конечной продукции.
Одновременно, утверждает академик, усиливалась внешняя зависимость ключевых механизмов экономического воспроизводства. В числе таких сфер он называет денежную политику, финансовый рынок, платежные системы, оценочную деятельность и экспортную инфраструктуру.
Таким образом, проблема для Глазьева заключается не просто в том, что Россия стала активнее торговать с зарубежными странами. Его тезис значительно шире – внешняя торговля, финансовая система и структура собственности, по его мнению, стали частью модели, в которой страна теряла возможность самостоятельно определять направление экономического развития.
Интеграция с Западом долго не воспринималась как риск
Еще один важный тезис Глазьева касается отношения российской элиты к Западу в 1990-е и последующие годы.
По его мнению, пока значительная часть элиты ориентировалась на максимальную интеграцию с западными странами, растущая экономическая зависимость не воспринималась как угроза.
"Господствовала наивная убежденность в безграничных возможностях взаимовыгодного сотрудничества с западными странами", – пишет он.
Проблема, по версии экономиста, заключалась в том, что такое сотрудничество не было равноправным.
Он говорит о "неравноправности и неэквивалентности" взаимодействия и связывает с этим усиление зависимости российской экономики от внешних центров принятия решений.
При этом Глазьев обращает внимание не только на экономику как таковую, но и на поведение собственников и представителей элиты. Он пишет о стремлении части из них переводить собственность и личные активы в иностранные юрисдикции.
Главный спор Глазьева не с рынком, а с рыночным фундаментализмом
В итоге позиция Глазьева выглядит несколько сложнее простого противопоставления "плановая экономика против рынка".
Он прямо признает необходимость реформирования советской системы и указывает на серьезные проблемы, накопившиеся к середине 1980-х годов. Его главный упрек адресован не самой идее рыночных преобразований, а способу их проведения.
В его трактовке российская трагедия 1990-х состояла в том, что разрушение старой системы произошло раньше создания работающих институтов новой экономики.
В результате вместо современной конкурентной экономики возникла система, в которой значительная часть хозяйственной активности была направлена на перераспределение накопленного богатства, а производственная база страны понесла тяжелые потери.
Глазьев считает, что этот опыт показал ограниченность универсальных экономических моделей. Нельзя, по его мнению, механически перенести теоретическую конструкцию из учебника в реальную страну, не учитывая ее институты, производственную структуру, исторические особенности и систему государственного управления.
Именно поэтому его оценка реформ 1990-х сводится к принципиальному выводу: рынок сам по себе не гарантирует развития. Если государство разрушает прежние механизмы управления, но не создает эффективных институтов собственности, конкуренции, финансового регулирования и долгосрочного планирования, результатом может стать не экономический рывок, а распад сложных производственных связей.
Для России, считает Глазьев, цена такого эксперимента оказалась особенно высокой – от падения технологического уровня и упрощения структуры производства до усиления сырьевой зависимости, вывоза капитала и утечки человеческого потенциала.
